- Да, - сказала женщина, - знаю.
Она встала, вышла в коридор. Подошла к двери комнаты сына, прислушалась.
Вернулась, встала у окна.
- Не хочу, чтобы он слышал.
Помолчала, вздохнула глубоко, налила чай себе и Мише. Придвинула вазочку с печеньем.
- Угощайтесь, пожалуйста, за этими разговорами, забыла совсем.
- Спасибо, очень вкусное печенье. Вы рассказывайте, пожалуйста. Я внимательно вас слушаю.
Она кивнула, отпила глоток из своей чашки. Откашлялась. Видно было, что очень волнуется.
- Это началось где-то за две недели до убийства. Я тогда почувствовала неладное. Вижу с Алешей что-то происходит. Принесла его как-то из подъезда домой, вижу он беспокойный какой-то, встревоженный. Сразу за свой блокнотик схватился, что-то писать начал. Я потом подошла потихоньку, пока он спал, почитала. Стихи это были, - она улыбнулась, - просто стихи… О теплых руках, о лучистых глазах. Он ведь уже большой мальчик, понимаете? Четырнадцатый год ему, и несмотря ни на что, он ведь все-таки - мужчина. Вы понимаете? - слезы снова появились в ее глазах.
- Я понимаю, - сказал Миша.
- Я тогда осторожно начала его выспрашивать: не случилось ли чего, пока он в подъезде сидел. Не сразу, конечно, но не удержался, рассказал. Поделиться ему очень хотелось.
Женщина замолчала, а Миша испугался, вдруг не захочет дальше рассказывать. Именно сейчас, когда тайное вот-вот станет явным. Он задержал дыхание, боясь спугнуть, боясь не дождаться признания, и с облегчением перевел дух только тогда, когда она продолжила:
- В тот день, самый первый день, когда он ее увидел, шел дождь. Я помню, не хотела его относить в подъезд. Посмотри, говорю, Алеша, как льет, ничего же не видно. Посиди лучше дома, почитай. А он: «Нет, мамочка, посижу немножко, хочу посмотреть на дождь».
Ну, я его посадила, как обычно у окна, пошла в квартиру - обед готовить.
А эта девушка как раз поднималась в ту квартиру, к соседу нашему, и остановилась возле Алеши, и заговорила с ним.
А ведь до этого никто никогда с ним не разговаривал, кроме врачей и преподавателей в реабилитационном центре.
А тут девушка. Молодая, красивая. А может, она просто показалась ему красивой. Он, когда мне рассказывал о ней, так волновался, так радовался.
Она поговорила с ним о дожде, на прощанье пожала руку.
Ему впечатлений хватило на несколько дней, до следующего ее прихода. В этот раз она снова остановилась, и снова с ним поговорила.
- А вы сами видели ее? – стараясь не высказывать нетерпения, спросил Миша.
- Только в глазок.
- В глазок? – теперь уже пришлось скрывать разочарование. Неужели только в глазок? Разве можно рассмотреть человека через это маленькое, искажающее реальную картинку, отверстие в двери?
- Да, только в глазок. Специально как-то подкараулила. Выходить не стала, не хотела ее смущать. И спугнуть, знаете, не хотела. Алеша мой так счастлив был в то время. Настроение у него стало более ровным, упражнения начал делать. А раньше часто просто молчал, отказывался от занятий, плохо кушал. А в те дни его было не узнать. Я знала, что долго это продолжаться не сможет, но не хотела мешать тому хорошему, что происходило с моим сыном. Поэтому не хотела показываться ей на глаза.
- Вы в глазок хотя бы немного смогли ее разглядеть? – Миша все-таки надеялся.
- Нет, к сожалению, лица ее я так и не увидела. Она была в куртке с капюшоном, и волосы, знаете, у нее такие длинные были, как сейчас девушки носят, и на лицо ей падали. Так что я ничего толком не рассмотрела. Кроме того, пожалуй, что она была стройная, не очень высокая, но и не маленькая. И еще, вы знаете, я поняла, что она хорошенькая. Я почти уверена в этом. Ведь это даже по походке видно, по движениям. Красивая женщина и двигается особенно. Вы, мужчина, понимаете, наверное, о чем я?
«Да уж, - подумал Миша, - по этим делам я спец…»
- И что же, - спросил он, - вы видели, что она вошла в соседнюю квартиру?
- Да, она позвонила, ей открыли, и она вошла.
- Вы заметили, сколько раз она приходила к вашему соседу?
- Два раза в неделю. Во вторник и четверг.
- Все это продолжалось…
- Три недели.
- Значит, всего шесть раз?
- Да. Шестой раз был последним.
- Расскажите, пожалуйста, об этом последнем дне.
- Я отнесла сына в подъезд без пятнадцати четыре. Она всегда приходила к четырем, и Алеша уже заранее начинал готовиться, волновался очень. Просил меня всегда именно без пятнадцати четыре его выносить.
Потом я ушла и ровно в четыре видела в глазок, как она позвонила в его дверь, и он ее впустил.
Она обычно выходила где-то через полтора часа. Раньше я Алешу через час забирала, но с тех пор, как она появилась, он стал просить меня, чтобы во вторник и четверг я его позже забирала. Ему хотелось видеть ее еще раз, когда она уходила. Но в этот день она, видимо, задержалась. Когда я через полтора часа вышла за ним, позвала его от двери, но он мне знаками показал, чтобы я позже его забрала. Я вернулась за ним минут через десять, и увидела, что он плачет. Держит в руках какой-то конверт и плачет.
Я испугалась, подняла его со стула, отнесла домой. Усадила на диван, спрашиваю: «Что, Алешенька, что? Болит что-нибудь?»
А он слова сказать не может, и конверт мне протягивает.
Я конверт открыла, а в нем деньги. Много, много денег. Столько я за всю свою жизнь не видела.
Спрашиваю: «Сына, что это? Кто тебе это дал?»
А он бедный все плачет. Позже, когда немного успокоился, рассказал, что она поцеловала его на прощанье, сказала, что больше не придет. И дала ему этот конверт.